25 июля 1993г.
воскресенье
16-00

Поехали в область на «Торусе», чему я удивился. Жорик пояснил, что задний привод «Буцефала» на езду по говнам не рассчитан.

Сначала шоссейкой, потом бетонкой, а в конце грунтовкой добрались до свинарников, огороженных колючей проволокой. В колее перед нами пылил бежевый «москвич-каблук» с Карабасом.

Остановились.

Жорик распахнул дверь, пустил в салон свежий воздух. Потарабанил ногой по полу, ладонью по руле «We Will Rock You», вышел, потоптался, прихлопнул дверь, направился к «каблуку».

Напряжение звенело в воздухе. Казалось, подъедут гангстеры в кожаных плащах и поменяют ящик с золотом на чемодан с миллионом.

Меня накрыло дежавю.

Кажется, подобное происходило недавно. Я видел это. Или не видел? Может, не дежавю, а каша из гангстерских боевиков, просмотренных десятками?

Как только Жорик вернулся на водительское место, я накинулся с вопросом:

– Слушай, Жора! Может такое быть, чтобы я предвидел будущее?

– Легко.

– У меня чувство, будто… — я замялся, не зная как объяснить ощущения.

Жорик ухмыльнулся, вырвал из блокнота лист и ручкой черкнул линию:

– Смотри, время — это линия. Начало линии — первое июля, а конец — тридцать первое.

– Представил.

– В каждый момент времени ты можешь находиться только в определенной точке на линии. Сегодня ты можешь находиться только здесь, — Жорик вытащил из лацкана пиджака иголку и проткнул листок. — Вот тут.

– Ага.

– А теперь фокус, — Жорик смял листок и скатал в бумажный шарик: — На самом деле пространство не является линейными.

Жорик проткнул иголкой шарик:

– Смотри. Иголка — это ты, и в моменте можешь находиться в разных местах и в разных датах. Причем везде ты будешь разным.

Жорик развернул шарик в смятый лист и ткнул пальцем в один прокол: «Тут ты студент», потом во второй: «Тут ты бизнесмен» и в третий: «А тут вообще жулик».

Я попытался представить пространство, линию времени, сначала прямую, потом смятую…

Ага. Время может деформироваться. А я сам и сознание?

– Тело может быть в десяти точках одновременно — это понятно. А что с сознанием? Оно же во всех местах разное должно быть! Или одно?

– В верном направлении рассуждаешь, щегол. Слыхал про корабль Тесея? В нашем случае немного не так работает. Тебе босс, кажется, объяснял, что сознание к телу не привязано, парит в поле. Кхм, точнее занимает запись в таблице. Сколько у тебя тел — столько записей в таблице. Бывают сбои, когда тело подключается не к той записи. Отсюда возникает дежавю. Но это редко и за пару-тройку секунд организм передподключают правильно. Понятно?

– Нет.

– Ну вот смотри. — Жорик через проколы черкнул линии, десять по числу проколов. — Твоя сущность болтается в десяти пространствах и проецируется на этот лист. Время деформироваться не может. Можно пространство изогнуть под правильную теорию и спроецировать на двумерный лист. Понятно?

– Примерно, — я вспомнил лекции по терфизу, где десятимерные пространства проецировались проще пареной репы.

– Ну вот и молодец

– А дальше?

– Ничего. Kинии символизируют ход времени/ Смотри.

Жорик вернул ноготь в угол листа и начал вести снизу вверх по линии с двумя проколами:

– Живешь ты по этой линии, — ноготь прошел первый прокол, — и оказываешься в месте, где был тоже ты, но из другой линии.

Второй прокол, у которого была своя линия, вот она, поперек!

– И что? — я сгорал от нетерпения. Разгадка где-то рядом.

– В этой точке подключаешься к себе из другого времени, на секунду-две. А потом дальше живешь по своей линии. — Жорин ноготь уехал вверх.

Ага! Как эти пространства устроены? Сколько их? Сколько линий может быть в моей проекции?

С языка сорвался идиотский вопрос:

– А ты сейчас в какой линиии находишься?

Жорик ухмыльнулся:

– В загогулистой.

Я замолчал, вспоминая, как наблюдал себя в песках, как страдал в комнате два месяца, уместившихся в одну ночь.

Непонятно по-прежнему.

Надо подумать.

– До встречи со мной что делал?

– Ничего. Половину жизни учил слово божие, в оставшиеся две четверти сначала я ломал слово, потом слово ломало меня.

– А потом?

– Меня сломали, — Жорик улыбнулся: — Семинаристом был, социалистом-революционером был, комиссаром был, попутчиком был, придурком был, а потом сюда, в перестройку, которая никак не кончится с пятьдесят шестого.

Двигатель взревел, «Торус» с буксами по пашне устремился к свинарнику, из-за которого выехал «Москвич-Алеко» цвета баклажан, мечта моего папы. Он на четыреста двенадцатом пятнадцать лет отъездил и теперь мечтал о продвинутой модели.

До недавних пор баклажанная мечта казалась приемлемым выбором. Теперь езда на «Торусе» вызывала удивленный вопрос: «Почему не на «Буцефале»?»

«Каблук» подъехал к «Москвичу», пристроился сзади. Выехали на дорогу, покатили конвоем: «Москвич», «Каблук», «Торус».

Я продолжил размышления. Не мог Жорка быть комиссаром. Чтобы этот жлоб устав партии читал и выполнял? Ни за что и никогда!

Два часа, пока катались по Подмосковью и перегружали из сараев в «Каблук» зеленые ящики, я думал о революции, комиссарах, расстреливающих золотопогонников и в ту же секунду находящихся здесь, за рулем «Торуса»...

Мысли кончились. Въехали в Москву.