11 апреля 1996г.
четверг
Проснулся ни свет ни заря по местному времени, при этом выспавшимся и в хорошем настроении. Отметил, что сдвиг по времени три часа — все, что надо русскому туристу, чтобы встать бодрым и готовым впечатляться.
Принял душ, оделся, вышел на улицу.
Утренний Париж встретил запахом свежего хлеба. Я огляделся. Бомжи пропали, окрестности выглядели бедненько и чистенько, как Козетта из «Отверженных».
Добрался до места, где расстался с Гжегожем. Бистро в шесть посадочных мест на улице и три внутри обнаружил в момент. Занял столик на тротуаре, заказал кофе и круассан. Другие слова из меню воспроизвести не смог.
Грузный дядька, то ли хозяин, то ли официант, обслужил молча, не улыбнулся. Точно, хозяин!
Кофе был крепким, круассан хрустящим, кофеин перехватил эстафету у кортизола.
Я рассматривал мимошедших граждан. Одни спешили, другие фланировали. Ни один пешеход не был похож на Алена Делона в тренче.
Гжегож прибыл пешим ходом через полчаса:
– Идем.
Отправились. Прошли переулком, вывернули, зашагали. Унылая парижская действительность превратилась в шик, блеск, красоту. Улочки стали шире, тротуары чище, дома осанистей. Вышли на проспект с витринами и публикой, на фоне которых Тверской бульвар казался Крестовой улицей Рыбинска.
– Тут, — Гжегож кивнул на здание с мраморным фасадом и подъездом. Натуральным подъездом, к которому подъезжали лимузины и такси. Вход баррикадировали два монументальных швейцара в ливреях.
Завидев нас, один из монументов поднял руку:
– Messieurs?
Я огляделся. Ага, мусьюз вызывают подозрение, потому что мы пришли пешком. Не хватало мороженки в руках.
Швейцару моей комплекции двухметроворостый Гжегож изложил суть быстро, четко, изогнувшись. Изложил на французском языке, заглядывая в глаза снизу вверх.
Нас проводили в лобби, усадили на диванчик. Гжегож достал мобильник, трубу размером с кирпич, в Москве такое год не носят, набрал номер.
Швейцар слился с обстановкой. Возвышался сбоку-неподалеку и не сводил глаз. Я разглядывал интерьер. Мрамор, хрусталь, ковры. В Москве такого не видел. Только в кино про красивую жизнь.
– Гердт Шмидт, — представился Грегуар в трубку. — Мы внизу... Ждем!
Глянул на швейцара победительно, натуральный граф Суворов:
– Нас встретят.
Через минуту возник юноша в костюме-тройке, смуглый, черноволосый, с усиками. Не местный. Потряс мою ладонь, потискал ладонь Гжегожа, выдал на овощном базарном русском:
– Вай! Братишка Шмидт! Братишка Песков! Так счастлив! Салам!
Швейцар потерял интерес. Мы зашли в лифт. Братишка нацелил палец на кнопку последнего этажа и замер, услышав истошное:
– Attendez! Attendez!
В лифт валился пузатый мужик, запыхавшийся, пот на лбу. Уперся взглядом в меня и скомандовал на французском: «Катремитаж!».
Я не понял. Гжегож нажал кнопку «4». Лифт тронулся.
На четвертом этаже мужик вышел. Двери закрылись. Турок с Гжегожем обменялись подлыми ухмылками. Я уточнил:
– Что он сказал?
Гжегож улыбнулся как Мона Лиза краешками губ. Турок проглотил смешок после пары всхрюков.
Вышли на шестом, последнем этаже. Прошли коридором с картинами на стенах и попали в конференц-зал с панорамными окнами.
Ух!
Открывался открыточный вид. Не мутный шпиль за крышами, а натуральная Эйфелева башня, как в кино и журналах. Гжегож развернул меня от окна. За столом сидели двое мужчин. Встали, поздоровались на иностранном, похожем на челябинский татарский. Продолжили на мутном английском.
Мужчины рассуждали о проекте, перспективах, выгодах для сторон и неблагоприятной экономической ситуации. Гжегож — теперь Гердт Шмид, солидный немецкий консультант — кивал, задавал вопросы, замечал, что ситуация для всех одинакова, записывал в блокнот. Я тоже кивал.
Говорили на школьном инглише, но искореженном так, что я половины не понимал. Суть понятна: договор хорош, все молодцы. Территория от меня, деньги от мужчин, при этом между мной и турками есть прокладка в виде Гердта, которому отправляются деньги на переоборудование. Однако, с платежами в немецкий банк из Турции не все так просто. Гердт пожал плечами: не будет денег на счете, не будет оборудования для завода. Не будет оборудования — не будет доли в предприятии. Склад не превратится в жилой комплекс.
– Господин Песков, — старший из мужчин вспомнил о моем присутствии на чистом русском. — Мы верим в сотрудничество. Нефтеволжск — блестящий проект. Мы готовы инвестировать и подписывать договор.
Гердт перехватил наши взгляды и кивнул утвердительно. Надо подписывать бумажки.
Я расписался везде. Пожал руки. Дело сделано.