Взгляд скользнул

Взгляд скользнул по офисным интерьерам, переместился на небо за окошком, опустился ниже. Может, птаха весело чирикнет: «Все будет чики-пуки!»? Или кошечка бесхозная махнет лапкой, мявкнет: «Не сцы, студент, прорвемся»? 

Нет.

Нет!

И еще раз нет!!!

Во дворе, нарушая негласные правила местной парковки, поперек всего на свете стояли три легковушки. Директорский вишневый «Форд-Сиерра», красная «девятка» и серый «Ниссан Патрол» с тонированными стеклами, не местный.

У «девятки» околачивались четыре сотрудника фирмы. Один из них ничего кроме оторопи у меня не вызывал. Это Паша, начальник сторожей и решатель проблем. Это он залез в окно и разбудил меня. Мог сотворить со мной что угодно... и не угодно тоже...

Я вздрогнул, переметнул взгляд на топотавшихся сотрудников. Сотрудники имели жалкий и безрадостный, абсолютно жухлый вид.

Хлопнула дверь. Четверка во дворе переглянулась, колыхнулась, замерла.

Вышедший из офиса директор присоединился к подчиненным. Вид имел такой же тухлый. Тип в жилетке, появившийся следом, источал мегаватты удовольствия. В «Патроле» распахнулись двери, наружу вывалились два гиганта в черных футболках, заправленных в темно-синие спортивные штаны с тройными лампасами. Огромные, квадратные, под стать автомобилю. Мерно покачиваясь при ходьбе, в семь-восемь синхронных шагов подошли к предводителю и, широко расставив ноги, остановились. Жилеточный произнес нечто тихое, затем поворотил лицо в сторону сотрудников конторы. Вместо шеи громоздились убедительные комки мышц, лишенные гибкости. Лицо поворотилось вместе с туловищем. Выражение фигуры вопрошало:

– Ну, че за дела? Я не понял…

Я тоже не понял и перевел взгляд в сторону директорской машины, у которой перетаптывались топотавшиеся. Опять глянул на приезжую троицу.

Понял! Я все понял!

Это просто и однозначно: в контору пожаловали бандиты!

Я осторожненько, бочком-бочком привстал и, пугаясь скрипа, как ядерной войны, медленно, нежно, по-саперски приоткрыл форточку, чтобы  не только подглядывать, но и подслушивать.

Паша и Владислав Аркадьевич бубнили друг другу секретное, на расстоянии не слышное. Павел, судя по жестикуляции, нечто энергичное втолковывал директору. Тот, вялый, интровертный, никакой, качал головой, не понимая бубнеж. Время от времени взрывался междометиями, как подрывник баржи у Жванецкого. Прочие сотрудники шушукались совсем неслышно.

Граждане-бандосы стояли расслабленно. Уверенно и даже по-хозяйски попирали двор ослепительно белыми кроссовками и обсуждали вчерашний кураж на Егоркиной хате.

Их односложную речь я слышал четко: «В натуре, чисса ништяк оттянулись… Ну-ууу… Короче… Я недопонял… Э-эээ… Кто бухло выжрал?… Ну, Карабас с соской… типа, завалился, да… Прикинь… Конкретно два корабля взорвали… Гонишь… Короче… Пухлый на бычку… Да… Ссыкуха кипеж потом подняла… Э-эээ, прикинь, рамсы попутала… Кидаю палку… Предъявы… Че за дела… Короче, по приходу на измену сел… Да… Базар-вокзал… Ну, Карабас подорвался… Прикинь, мартышка всем отстрочила… Э-эээ… Кто в ванной-то наблевал? Ни подмыться, ни умыться…»

Похоже, вопросы были риторические. Облаченный в жилетку бандит с той же пролетарской гордостью, что и премированный красными шароварами революционный командир, важно подошел к директору-буржую и громогласно произвел допрос:

– Э-ээ? Ну так че? Стреляться хочешь, что ли?.. Ы-ы… Вот я конкретно че-то недопонял. Лопату неси тогда. Сейчас закапывать будем. Гы-гы.

Потом медленно,  как комиссар перед расстрелом белопузых в черно-белых фильмах за Гражданскую войну, вернулся к своим. Постоял, выдерживая мхатовскую паузу. Вылитый артист Жаров, который Анискин, и еще вылитый Максим из юности имени себя. И все это актерское великолепие в одном простом рязанском лице. Такой незатейливый паренек с мещерской засеки, наевшийся анаболиков со стероидами до звона в мышцах и познавший через звон высший смысл революции…