22 июня 1993г.
вторник
9-35

Жорик время не терял. Обнюхал учебники на книжных полках, ознакомился с  содержимым тумбочек, поворочал кассетник на подоконнике, сунул голову в шкаф, пошуршал висевшей одеждой, чихнул, переместился к посудному ящику, погромыхал утварью. Потряс мои джинсы, выудил гранату и переместил в тумбочку, не удивившись.

Отшебуршавшись в имуществе, вернулся на середину комнаты и выразительно глянул на часы:

– Бивни ополоснуть не собираешься?

– Собираюсь.

– Четыре минуты на мытье. Отсчет пошел.

«А чего это ты раскомандовался, бомжара мшелый?» – захотелось проявить недовольство, уяснить в чем дело и по какому праву отдаются распоряжения.

Поразмыслив, набежавшую конфронтационную слюну сглотнул.

Решил с вопросами не выступать, недовольство не проявлять, мордобоем не заниматься. Мало ли что. Цепанул умывальные принадлежности и пошлепал к умывальной комнате в конце коридора.

Как только намытый, благоухающий вернулся, Жора переодел меня в джинсы с джинсовой курткой поверх майки, рубашка не нашлась, и устремился прочь: «Опаздываем!»

Влекомый реактивным Жориком, в мгновение ока десантировался на первый этаж, просвистел пулей мимо вахтерши, вылетел под развесистые липы и аллюром три креста помчался к троллейбусной остановке. По дороге пытался вспомнить подробности происшедшей накануне чертовщины, но тщетно. Соображалка гудела, скрипела и выдавала наружу девиз «Спокуха! Не сцать, не бздеть и не стрематься!»

Пустота в мозгах и тяжесть в теле! Ай, черт!!!

Навалилось крайне неприятное болезненное состояние. Мышцы тела загудели, заныли, заломили. Позвоночник скрипнул и заплакал. Потяжелевшие веки засвербили, а глаза принялась давить и мять тупая боль, будто читал всю ночь при свечах «Преступление и наказание».

Как только добрались до безлюдной остановки, я рухнул на скамейку, зажмурился... и боль пропала. «Наконец-то» – выдохнул я. Не открывая глаз, покрутил головой. Пошевелил руками и ногами. Поерзал. Приспособил копчик под деформации поджопной поверхности. Все устроилось в полном порядке. От тугой болезненности не осталось и следа.

Я расслабил мышцы. Сознание погрузилось в поток приятных ощущений. Струя белого света подхватила меня и вынесла на поверхность чужой реальности, где моя персона играла главную роль. Там жизнь искрилась по-иному, и я был другим. Прикинутый, как самый главный нувориш, самоуверенный и умиротворенный, я катил по Варшавскому шоссе в огромном импортном автомобиле, кажется, «БМВ». В кожаном салоне цвета «беж» бархатно мурлыкал «And you’re my love, my sweet, sweet love» задушевный Крис Ри.

«И счастлив я, ла-лай ла-ла,» – в такт подпевала моя беззаботная душа. Внутреннее состояние было состоянием счастливого человека, не обремененного мыслью о возможных гримасах бытия. Никогда прежде так себя не чувствовал. Жаль, что состояние неги продлилось недолго – секунд двадцать, не более. Пропало… Напрочь, без следа.

Я вернулся на скамейку автобусной остановки. Открыл глаза и глянул на Жорика, прислонившегося к стойке павильона. Незваный друг радовался жизни, подставляя лицо под солнечные лучи. Руки заложил за спину, левой ножкой карамболь отстукивал. С левой пяточки на носочек, с носочка на пяточку и, с перебоем правой ножкой, опять с левой пяточки на носочек…

Если не ошибаюсь, этот парниша командирован выполнять мои пожелания. Помнится, в детстве читал сказки о стариках Хоттабычах, молодцах из ларца и прочей нечисти, выполнявшей прихоти курносого пионера. Вот бы разобраться, кто такой мистер Джордж – бомж шаромыжный либо кудесник былинный? Надо проверить.

– Георгий, можете сделать, чтоб не на рогатом, а на «БМВ» поехали?

– Легко, – Жорик, не удивившись полувопросу-полупросьбе, выскочил на проезжую часть и вгляделся в выезжавшие со стороны Кантемировской автомобили. Секунд через пять уточнил: – Серия пять пойдет?

– Да.

– Замазано! Не семь полтос, но М-пять Альпина. Тож ништяк.