Через неделю привык к овощному

Через неделю привык к овощному существованию. В практической части жизнь оказалась комфортной, но не ослепительной, как в мечтах. 

Адель Вениаминовна по утрам возила в клинику. Час мимо деревень, промзон и буераков туда, час обратно. Спина и ноги болели безбожно. Их мазали жгучей дрянью и кололи огненным. К имевшимся напастям добавилась еще одна – начали ворошить мои челюсти. Я расстался со всеми зубами. Половину выбило при взрыве, когда влетал головой в витрину, другой половины, требовавшей внимания со школы, лишился в Лос-Анджелесе. Тупая боль терзала с утра до вечера и с вечера до утра. Иногда послабее, иногда посильнее, порой настолько невыносимо, что в пору вешаться. Я никогда так не страдал, даже в песках. Ежечасно умолял Адель Вениаминовну сотворить укольчик, но домомучительница на мольбы и посулы не велась. Колола обезболивающее, как доктор прописал – раз в сутки, перед сном.

В конце апреля прилетел Жорик и, заняв шезлонги у бассейна, поимел беседу с мадам. Первого мая Адель Вениаминовна исчезла.

«Такие договоренности, – пояснил Жорик. – Она тут на ПМЖ остается, но если что, всегда на связи. Уколов больше не будет, а то сторчишься. Давай по вискарику тяпнем. Полегчает.»

На следующий день Жора вернул в прокат ставший родным «Сабурбан» и обзавелся «Поршем», обосновав, что без кабрика в Калифорнии жизни нет!

Кабрик оказался тесной коробчонкой, сидеть неудобно. Жоркину страсть к компактной, негде развернуться, жоповозке я не разделял.

Каждое утро катался в Cosmetic Surgery Clinic, где наблюдал, как Жора коммуницирует с пластическим хирургом. Жорик совал фотокарточки с физиономией прежнего меня и напирал на то, что точь-в-точь не надо, надо лучше, лавэ немеряно, башляем. Врач не понимал и с операциями не спешил. Я мычал, согласный на все, теребил Жорку: «Давай поскорее, а?»

Жорик сообразил, как действовать при незнании языка. Образ идеального меня оказался трудно описуемым, но легко показываемым. Жора затарился пачкой журналов с Кристианом Слейтером*, Эмилио Эстевейсом* и Робом Лоуи* на обложках, теребил хирургу лацкан халата и тыкал под нос: «Лоб такой, ага, форхед, сечешь, цыган! Вот зырь сюда теперь, брови такие, глаза не трогаем. Йес-йес, айброуз, а линзы сами вставим какие надо. Ага, а вот такой нос? Получится? Кэн ю? Пиздишь? Окей! Нос такой, щеки такие, подбородок примерно посередке между этим и этим. Окей?»

Жора с хирургом рылись в журналах, препирались кратко: «импоссибл», «хаумач» и «мэйби», изучали рентгенограммы моего черепа…

К пиджин-инглиш* препирательствам я относился равнодушно. Сквозь густые приступы боли пробивалась мысль: «Поскорее бы все закончилось». Моим мнением никто не интересовался.

Между делом Жорик нашел Кирюху и пообщался сначала по злому, потом по доброму, в финале по деловому, смотался в Москву и вернулся с вестью, что если Елкин победит на президентских выборах через год, то пацанам поблажка будет.

«Грабь, бухай, отдыхай!» – привез Жора лозунг будущих победителей. Я не понял, в чем радость быдлячества. Жорик пояснил, что Елкин уже сейчас договорился с большими пацанами о раздаче госсобственности. Раньше мелочь по карманам тырили, после выборов займутся серьезным делом – присваивать промышленные гиганты. Нас к корыту не пустят, но освободятся брошеные кабанами делянки. Надо быть готовым, как пионер*!

Май Жорик провел в Лос-Анджелесе. С его слов, пристраивал Кирюху в «Коламбиа Пикчерз» и вроде как получилось. Пристроил не режиссером, как мечталось Кириллу, но по специальности – помощником осветителя.

– Пусть освоится, на Оскар будем двигать через год! – постановил Жорик.

Я пропустил постановление мимо ушей. Сидел на лужайке, цедил бурбон, глазел на кусочек океана, доступный к обозрению, рассматривал булыжники в луже на участке. Когда надоедало, шел в гостиную и почитывал Эйн Рэнд. Обнаружил ее томик в багаже и озадачился: зачем Жорик сунул фолиант в мой багаж вместо того, чтобы вернуть Римме Витальевне? Неспроста. Почитывал по пять-шесть страниц в день. На большее не хватало, тягомотное чтение.

Хозяйством занималась Хуанита, нанятая Жориком на тех же условиях, что и Адель Ивановна: проживание в комнате при кухне, питание от пуза и пятьсот местных рублей на карманные расходы.